Глава 18

Утром Танхет призвал всех таленов на закате явиться в Приют, чтобы решить спор о ревенском правлении. Талены должны были слиться в коллективном сознании – мощнейшем из когда-либо созданных.
Едва позавтракав, она поскакала к Ревен, уже на скаку клича Трамера в Страте. Сегодня они должны были выяснить, что скрывают вражеские шахты. Но к тому моменту, как она подъехала к самому подножию горы, Трамер так и не отозвался, поэтому ей пришлось оставить Кристо и взойти на гору.
Она давно уже не была здесь. Она вспомнила, как впервые зашла под покровительство этих высоких дерев, как строго они смотрели на нее. Кажется, это было так давно, а на самом деле прошел всего лишь год…
Трамер встретил ее, когда она прошла половину пути. Тален вынырнул из-за огромного валуна, поросшего цветочками, прямо перед ней. У него был потрепанный вид: глаза расширены, рот приоткрыт, а волосы небрежно связаны.
– Выборы правителя, они сегодня! – с ходу выпалил юноша, тряся перед ней руками.
– Да, но почему ты так переполошился?
– Это неожиданно, потому что… – он остановился и, вдруг успокоившись, сурово поглядел на Энди, – Мы собирались уже сами сегодня войти в правительский дом и потребовать прекращения действий Танхета…
– Что? – теперь уже она вылупила глаза: она не думала, что ревены осмелились бы открыто поднять едва ли не бунт.
– Для меня, да и для всех, это очень неожиданно… – покачал головой Трамер, – Танхет, кажется, совсем обезумел, поэтому его решение мирно лишиться правительских обязанностей… Понимаешь, мы уже думали, что придется драться с ним… – проронил ревен, а в лице его отобразился испуг, – Как же мы могли? – спросил он самого себя ли, ее или весь мир, и ужас захлестнул его мозг.
Энди тоже скорбно повесила голову. Она не могла оправдать суждения и предполагаемые действия ревенов, потому что оправданий не существовало.
– Нет, нет, теперь все будет… будет правильно… Не нужно этой войны… – думала она, – Вы же талены… мы же люди… Все можно решить и без силы, разумно. Все решится. Сегодня.
– О, основания, простите нас! – искренне взмолился Трамер, а потом посмотрела на нее, – Ну, зачем я тебе?
– Мы должны выяснить, что скрывают шахты, – сообщила она и короткими образами передела ему основные решения вчерашнего совета по этому поводу. К ее удивлению и удовольствию юноша не предпринял никаких попыток оппонировать ее вызову совершить опасный бросок в логово врага, но, наоборот, первый бросился к холмам.
Они вернулись туда, откуда вчера спасались бегством. Здесь снова было тихо и притворно мирно. Переглянувшись, они нырнули в извилистые сплетения тени и отблесков солнца на холмах перед ними. Породнившись со Стратой, они ползали мыслью в окружающем их пространстве, подмечая каждый изгиб травы, кренящейся под зноем, каждую бороздку, оставленную насекомым…
Сначала легкий шорох, а затем тупой рокот известил таленов о том, что к ним приближаются враги. А они едва продвинулись вперед! Энди сурово посмотрела на спутника и рванула Кристо вперед на предельной скорости, которую мог развить скакун. Трамер, подхватив ее намерение, понесся следом. Гул близящейся схватки становился все яснее.
– Едва мы столкнемся с ними, объезжай их и лови память дыма или хотя бы места, откуда он валил вчера! Я останусь сражаться! – мощной пульсацией мыслей стрельнула она в голову ревена, и на слабые возражения последнего обрушила на него всю силу неизвестно откуда появившегося в ней гнева, заставившего Трамера захлебнуться собственными мыслями.
Через несколько секунд она уже физически слышала содрогания земли под тяжестью закутанных в доспех воинов. Их было не меньше полусотни. Их мысли как будто шипели от радостной ярости, которая отражалась на их перекошенных лицах. Восторг, с которым они шли на убийство, пугал и вызывал отвращение. Она невольно спрашивала себя: что могло случиться с людьми в Цараненных горах, чтобы они стали настолько бесчеловечны? А может быть, в этом и была человечность – жажда смерти и жестокость…
Трамер скрылся за холмом слева, и тут же справа вынырнула огромная группа конников. Сосредоточив силу во власти Квирнара, она приветствовала неприятелей воздушным толчком. Ярики, словно ожидавшие этого хода, прикрылись от удара фиолетовой вспышкой. Но она отправила следующую волну, к которой ярики не успели приготовиться: некоторые из них повалились со своих лошадей. Она подняла с поверхности пласт земли, который опрокинул часть врагов. И тут сбоку на нее накинулся всадник. Искар Хэтрум сам выпорхнул из ее ножен и, войдя в ее подставленную ладонь, вонзился под ребра атакующему, и почти в ту же секунду вывернул шею следующему врагу.
Она круто повернула Кристо к Зиме, к снегам. Ветер дернулся с места так, будто и не был живым, и ее отбросило назад. Ярики, обезумев от досады за потерею своих бойцов, бросились вдогонку всем отрядом.
Ярики кидались в нее мелкими острыми камнями, метали ножи, стреляли короткими электрическими разрядами из специальных установок, похожих на арбалеты. Электричество, образуясь у оконечностей дуги, изрыгало мгновенную вспышку и вонзалось вперед, в воздух. Одна из таких молний задела плечо девушки, и она не удержалась от крика: всю ее руку обожгло, словно она купалась в углях, и на несколько секунд парализовало шею и часть груди. Следом камень прорвал ей кожу на спине. Задохнувшись, она упала на шею Кристо, а глаза завертелись кругом во влаге слез. Зло вдруг разгорелось в ее душе. Она рывком выпрямилась и резко бухнулась в самый глубокий уровень Страты, до которого смогла достать. Так глубоко в Страту она еще не прыгала.
Ее сознание вырвалось за границы ее черепа и растеклось, подобно жидкости. Весь ее разум, словно какое-то вещество, начало впитывать в себя составляющие всего, что соприкасалось с ним.
Все физическое, пребывающее в Инскримен, превратилось в бесцветное скопление молекул. Секунда превращалась в вечность. Сознание Энди размельчило даже ее тело, и она разглядела вытянутые волокна собственных мышц, перекрещивающуюся ткань костей, перегородку диафрагмы, альвеолы легких, словно стала мясником, разделывающим себя. Воздух стал соединением множества газов, которые облепили ее сознание повсюду, кожа Кристо разорвалась на клетки. Она начала всасывать парящие вокруг проявления жизни. Словно дым, они витали повсюду – это были основания. Они касались ее, и разум ее дрожал от избытка получаемой информации: она слышала, как трепещет ветер в траве, как трутся песчинки земли, как лучи дневной звезды скользят по доспехам яриков… Она ощутила пульс в их венах, различила удары сердец в их грудных клетках… И наконец-то смогла разглядеть что-то, кроме пустоты, внутри их голов.
Сознание ее стало неестественно нагреваться: мир, атакующий ее незащищенные мысли, не причинял вреда, но ослаблял ее, вводил в помутнение разум, приближая к обморочному состоянию. Но она должна рассмотреть дрожащее, едва уловимое движение в мыслях своих врагов, ведь на других уровнях Страты этого не видно – настолько оно крошечно.
…Они видели тьму с рождения, потому что их предки жили во власти страшной болезни, исковеркавшей не только физическое состояние, но и разум. Они рождались уродами, и только под камнем были пустоты… Пустоты без всего, кроме еды… и его… Он появляется всегда в свете фиолетовых вспышек, он приносит еду, он обучает их, он рассказывает о пустоте, он рассказывает о других, выпивающих кровь этого мира… Они отняли дом у матерей, они извратили их тела, они бросили их в страдание, и только лидер может уничтожить этих вредителей мира… Они изобретательны, но фиолетовый изобретательнее, и он учит, всему учит, чтобы можно было изничтожить врагов. Рассеять их мысли. Нужно только подчиняться.
Это стало невыносимо. Сознание девушки задрожало и, натянувшись, стало исчезать… Но это был не обморок – при обмороке разум остается внутри, здесь же он умирал, как умирает плоть. Хватаясь за последнее, что могло вернуть ее обратно, Энди отыскала Падифа, и мысль о нем, первой вернувшись в ее мозг, потянула за собой остальные. Резко ее разум вернулся в голову, и она оказалась в Инскримен, но тут же лишилась чувств. Кристо, почувствовав ее бессилие, взял контроль над ее жизнью. Он начал двигаться волнистыми перебежками, чтобы уклоняться от вражеских снарядов.
Действительность начала возвращаться к ней тогда, когда электрический заряд ударил в бедро ее верного скакуна и, благодаря прочной связи между их сознаниями, его шок она ощутила как свой собственный.
Впереди уже виделись снега. Энди смогла наконец собрать в единое все мысли и привести их в порядок. Хранилище ее пустовало без сил. Выход оставался только один: положиться на слепой и жестокий случай. Все, что ей было нужно – это изначальный заряд энергии.
«Прошу, помоги мне… Дай мне свои силы…»
Миллионы крупиц снега взвились в воздух, потревожив покойную гладь белой пустыни. Словно звезды, они блеснули в палящих лучах солнцах и, покрывшись паром, слились в воду, которая стала превращаться в острые копья. Энди бросила ледяные иглы вперед. Электрический купол сокрыл врагов, но лед беспрепятственно прошел его насквозь и достиг цели: тела полусотни людей покрылись сине-фиолетовыми разрядами. Купол исчез, и она увидела, как вражеская кавалерия, дымясь, бесшумно упала наземь. Погибли все.
Она обмякла и повалилась, обессилев, со спины Кристо. Она не почувствовала удара об землю, но пролежала без движения, физического или мысленного, несколько минут, пока настойчивое пофыркивание коня не разбудило ее. Она с трудом вскарабкалась на подставленную спину Кристо, который тоже был чрезвычайно усталым.
В совершеннейшей пустоте, почти ничего не осознавая вокруг, она добралась до башни Трэвирос Размази. Кристо по пути щипал траву, поэтому немного набрался сил, а она даже не пыталась тормошить собственные мысли, давая им отдых. Главное для нее было вернуть способность четко думать к вечеру, чтобы участвовать в избрании Падифа. Воспоминание о нем согревало ее прогневанное схваткой сердце, и мысли начинали шевелиться в мозгу быстрее.
Трамер уже поджидал ее у входа в башню и беседовал со стражниками, одной из которых была Версала. Почувствовав ее приближение, он острым взглядом вонзился в нее.
– Что у тебя? – не давая ему спросить, подумала она издалека.
– Дым немногое показал мне, но я совершенно точно знаю: в этих шахтах они производят свое искрящееся оружие. Дым этот вился от очага какой-то плавильни, похожей на горн, только вместо огня там был свет. Самый настоящий свет – он стлался под очагом плотной пеленой. Откуда под землей столько света? Над этим горном ярики обтачивали бумеранги… А еще дым помнил просторное помещение с множеством источников света и огня – там ярики перекрикивались насчет поломки какого-то сверла… А еще там были эти вспышки – фиолетовые, совсем как у лидера. Но слабые… – Трамер, уносясь прочь в воспоминания, углубился в пустоту перед собой. Энди же от напряжения воображения хмурилась. – Продвигаясь вверх, дым видел много лестниц и перекладин, протянутых вдоль сырых стен. И выше, выше, в открывающийся люк, который поднимается с помощью рычага. А затем на волю, растворяясь в воздухе… – тут лицо юноши потемнело, он ссутулился и напрягся, – И ярики сзади размахиваются булавами, рассеивая дым…
– Ты наткнулся на яриков? – спросила она. Она встала перед Трамером и Версалой, которая молча наблюдала их переговоры.
– Да, их было всего два. Первого я уничтожил сразу же, а вот второго пришлось увести немного в сторону. Он бросался в меня искрящимися шарами… Я раздавил его… – резко оборвал свой рассказ юноша, и в сознание девушки хлынул образ расплющенного сжавшимся воздухом ярика.
Энди задумалась. Ярики рыли дыры и скважины в земле, чтобы добыть нужную породу для своего оружия. Свет под очагом – это, конечно, электричество. Своды и балки поддерживают потолок от обвала, лестницы – служебные проходы. Поломка сверла – неполадки с бурлением скважин…
Но как это все возможно в Инскримен?
Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Люди в Инскримен умеют добывать полезные ископаемые с помощью сложной техники. Люди в Инскримен вовсю управляют электричеством. Люди в Инскримен строят подземные шахты.
Она должна была предпринять еще одну вылазку к шахтам, но уже с большим отрядом. Но для этого ей нужно разрешение правителя… Энди улыбнулась. Завтра правителем будет Падиф. Он может отказать ей, но он выслушает ее мнение серьезно.
Энди и Трамер повернули коней к Зиме, чтобы сжечь поверженных врагов.
– Ты знаешь, я смогла увидеть мысли яриков, – сказала она.
– И что там?
– Я увидела только обрывки воспоминаний… – и она пересказала приятелю, – Ведь может быть, что их мыслями управляют?
– Не знаю. Теоретически – да, но они не талены, – засомневался юноша.
Энди уже полностью пришла в норму. В мышцах ощущалась закономерная слабость, Хранилище пустовало, но мысли витали в голове циклическими ритмами.
В том месте, где лежали прожженные электричеством ярики, воздух казался посеревшим от дыма. Запах, распространяясь, привлек уже и некоторых крыс, которые забегали по туловищам убиенных. Ледяные колья растаяли, и из открытых ран яриков сочилась быстро запекающаяся кровь. Враги замерли с перекошенными лицами, на которых осталось удивление – одинаковое для всех, кто встречается с неожиданной смертью…
Она спешилась и подошла к поверженным врагам. Наклонив голову, она критически осмотрела ближайшие к себе тела. Она заметила какое-то шевеление: кто-то из яриков остался жив и слабо бил сжатым кулаком по лежащему рядом телу другого воина. У девушки перехватило дыхание, но она подошла к выжившему. Трамер тоже заметил шевеление и бесшумно двинулся вслед за ней.
Ярик смотрел в небо широко раскрытыми глазами, разинув окровавленный рот и тяжело забирая им горячий воздух. Движения руки, которой он колотил лежащего рядом соплеменника, становились все медленней, но настойчивости в них не убавлялось. Казалось, что этот человек ударами кулака о труп старался заставить жизнь держаться в себе. Но она стиралась с его лица: в запасе у ярика было еще пара минут, и он поглощал взглядом небо и висящее в нем солнце, не морщась и не щурясь.
Энди подошла к нему вплотную и, наклонив голову, с исследовательским интересом вгляделась в его лицо. Он, едва она склонила голову, резко перевел на нее взоры, задержался на ней, напрягая мышцы глаз, а после снова вонзился взглядом в небеса. Он опустил руку и сморгнул; щеки его вдруг обвисли, под глазами проступили синие тени, а веки заползли на большую часть глазных яблок. Девушка, не желая терять возможности, присела на корточки, обхватила ладонями виски почти что мертвеца, наклонила свое лицо параллельно его лицу и вошла в расплавленное сознание ярика.
Ранее она не наблюдала умирающее сознание так близко. Оно оказалось таким же мягким, как вода. Оно дрожало от любого усилия со стороны вален, и случайные мысли, потухая и исчезая, рассасывались в нем. Но перед этим мысли вспыхивали ярко.
Неясные воспоминания детства и юности, военное обучение в каких-то подвалах, какие-то бытовые проблемы, – все это были сплошные мелочи по сравнению с чем-то масштабным и значительным, мелькающим в мыслях врага постоянно, неотлучно следуя почти за каждым новым выходом сознания из тела. Энди поначалу не могла ухватиться за эти образы, потому что они были слишком свежими в памяти ярика, но постепенно она смогла уяснить почти все детали. И с каждой подробностью ее разум все более и более дурнел, в горле пересыхало все сильнее, а голова кружилась все болезненней. Ужас охватывал ее, открывая простор для взгляда в непоправимую, коварную действительность.
Ярик испустил последний вздох в ее лицо, и голова его стала слишком тяжела, чтобы она смогла удерживать ее: она расслабила кисти и череп врага с глухим стуком упал на седло лежащей рядом лошади.
– Они нападают на Хафис! – резко выкрикнула она.
Уже менее чем через минуту они мчались верхом на север. Энди хлестали потоки горячего воздуха, распарывая ее кожу на тонкие раны – настолько быстро нес ее Кристо. Трамер следовал сзади, подгоняя несчастную Солому настолько, насколько той хватало сноровки и сил успевать за Ветром. Мысли обоих гремели паническими посланиями вперед, с предупреждениями о нападении, хотя девушка была почти уверенна, что атака уже началась.
Она видела это. Одно за другим образы поведали ей, что ярики проложили ход через Зиму вокруг Инскримен, чтобы северо-западным кольцом, обходя Бринчатые скалы, вторгнуться прямо в Хафис, выйдя к его опушкам многочисленной армией. Она увидела, что они тяжело вооружены, что с ними огонь, электрическое оружие и Фиолетовый лидер. Она узнала, что Цараненные горы полны людей, чтобы сражаться, а, значит, численность яриков намного выше, чем они ожидали, если те смогли выслать такую огромную армию и оставить достаточно войск для охраны тылов. И она выявила, что нападение должно было наступить около часа назад – пока они с Трамером сражались с жалкой горсткой всадников, отвлекавших их, а, в особенности, ее внимание от центра, от Приюта, потому как лидер оценил ее возможности по достоинству и теперь опасался.
А она растеряла все свои силы. Если Салиест Темпела не поможет ей, от нее будет мало толку в битве.
Они ворвались в Приют. Ни один тален не бродил вдоль стен крепости и не выглядывал с дозорной башни, – в крепости никого не было. Мысли Энди и Кристо взметнулись к Хафису.
Дым. Жидкий и серый, неспешно, словно бы с удовольствием, поднимающийся над верхушками зеленеющих деревьев. И в придачу к нему – дикие и плачущие возгласы таленов, пытающихся усмирить огонь и направить его мощь против сил, его породивших. Хафис горел.
Энди тряхнула головой, прошептала Кристо в ухо заветные просьбы, и они рванули с места так гладко, будто и не останавливались. Трамер подхватился следом, но он не мог справиться с воспоминаниями о спешном переходе таленов в лес. Паника мешала его сосредоточиться. Он ехал за ней, слегка пошатываясь.
– Трамер, ты можешь быть полезен? – бросила она ему острой мыслью, но не получила ответа: юноша принял ее сигнал, но растворил его в сумятице своих ощущений.
– Трамер, слушай меня! – более властно и настойчиво позвала она, но он не откликнулся. Она чувствовала, что сознание ревена раскалено, как горн кузнеца, но сделала еще одну попытку, снова провалившуюся в бездонные пропасти его разума. И тогда ее последняя мысль, огромная и стремительная, рассекла разум Трамера на осколки, и он, расширив глаза от неожиданности, куском плоти свалился со своей кобылы в бесчувственном состоянии.
Она резко притормозила Кристо, вернулась к лежащему на спине ревену. Спешившись, она приложила ладонь к его лбу, закрыла глаза и, повинуясь голодному зову Хранилища снов, высосала у ревена ненужные тому в глубоком обмороке силы. Благодаря тому, что разум его кипел от чужой памяти, мощи внутри Трамера оказалось достаточно, чтобы влиться до краев в ее Хранилище. Снова ощутив себя полной энергии, она без труда приподняла друга с помощью Квирнара и переложила его поближе к ближайшей палатке, чтобы его ненароком не затоптали копытами коней или подошвами вражеских сапогов, если те прорвутся так далеко…
Озноб пробежал по коже девушки от этой мысли. Она взлетела на Ветра и ворвалась в леканский дом.
Дым, пробираясь сквозь стволы, щекотал ноздри и разъедал глаза. Кристо возмущенно зафыркал и замотал головой. Девушка опустила ладонь на шею коня и нервно похлопала ее, успокаивая скорее себя, чем животное. Сердце ее гудело от возбуждения. Хафис трепетал вместе с ее сердцем. Стволы деревьев, раскачиваясь в безветрии, стенали и кричали от боли.
Она слышала шум битвы уже вне Страты: лязг оружия, треск горящих деревьев, грохочущие взрывы земли и беспорядочные вопли яриков мешались в ее голове с криками коллективного сознания таленов. Проскользив вдоль мыслей леканов и ревенов она увидела поле битвы заранее.
Талены, ослабленные прошлой баталией, сражались остатками сил, уже не в состоянии сдерживать натиск врага на всей протяженной линии войск: ярики крупными группами продирались сквозь ряды защитников и проникали вглубь Хафиса, увлекая за собой огонь и разрушение. Основная их армия давила таленов с центра, и вместе с ней шел Фиолетовый лидер. Его одежды пылали переливчатыми синими молниями электричества, которое он, словно генератор, распылял вокруг себя шарами, которые и поджигали деревья. Лес горел повсюду, кольцом сжимая таленов, которые защищали себя от огня землей и воздушными щитами, искусственным ветром.
В рядах защитников леса не было порядка – их действия были практически стихийными – и только мысли Падифа возносились над умами таленов. Но даже в его разуме уже сквозила жуткая и нескрываемая усталость: силы ревена еле хватало на то, чтобы сражаться самому, а требовалось еще вести за собой два народа. Леран же молчал, не вмешиваясь в ход повелений Падифа, но бился где-то рядом с ярицким лидером – Энди чувствовала его присутствие даже сквозь дымчатую пелену Инскримен и хаотичный заслон людских эмоций в Страте. Он, словно маятник, вилял из стороны в сторону внутри ее. Но Энди позвала Падифа.
– Я заметил тебя еще у опушки, в Приюте, – зашептал, прерываясь, ревен в ее черепе. Мысли его пульсировали, и их суть не сразу доходила до нее – это было плохим знаком, – Нас осталось так мало, и царит страшная суматоха из-за огня, который мы не можем сдерживать. Нужно направить огонь против самих же яриков, и тогда у нас появиться шанс атаковать их. Я вижу, что ты располагаешь достаточными силами. Действуй, – бросил ей Падиф и отвернул от нее свой мысленный прицел, разлившись куполом над всей действительно уже немногочисленной горсткой выживающих таленов.
Общий разум их остановился на отметке существующей секунды, в которой главной целью являлась уже не только оборона домашнего очага и мира, но просто выживание. Талены убивали врагов методично и спокойно, расходуя собственную энергию и энергию живых существ, погибающих в языках огня: деревья с радостью отдавали им свои силы.
Она нырнула сразу же в самый глубокий уровень Страты. Мир, бывший до того стремительным и непредсказуемым, поменял свои тона и замедлил ход: человеческие тела размылись и превратились в тусклые движущиеся пятнышки, огонь посерел, и над ним, извиваясь разноцветным сиянием, плавали незаконченные жизни погибающих деревьев. Эти они пестрым куполом сплетались над полем сражения и просачивались в переливающийся фон связанных таленских мыслей. Энди, маневрируя в излишках скорости собственного разума, вознеслась повыше над сценой сражения, желая отследить Фиолетового лидера: среди безликой серой массы яриков его силуэт выделялся ярко. Но, в отличие от свечения других людей или существ, наделенных громадными запасами мощи, его блеск был непостоянен и сжирал своего хозяина судорожными волнистыми потоками, пульсирующими в беспорядке по всему телу. Казалось, что эта энергия стремиться избавиться от своего носителя.
Она обратила Хранилище снов внутрь основания. Но Квирнар был настолько разъярен творящейся вокруг битвой, что опрокинул ее сознание. Энди на мгновение снова очутилась в Инскримен – но снова нырнула в Страту и заговорила с основанием ласково, успокаивая его, объясняя ему.
«Твоя ярость во вражеских руках убивает любимых таленов… Ты не должен потакать огню – спаси брата своего, Ламара, его дети горят… Этот огонь – не из этого мира – возвращайся домой. Огонь разрушает этот мир – он не отсюда. Возвращайся…» – заструились ее мысли.
Но еще несколько раз ее выбило из Страты сильными толчками. Вален понимала, что Квирнар запутался, но постепенно он стал отзываться на ее просьбы, и языки пламени, извивавшиеся вокруг стволов деревьев, растворились в тумане дыма. Квирнар, возрадовавшись, хлынул в разум валена, заурчал и занежился среди туннелей ее мыслей.
Энди растворилась в воздухе, укрылась и закуталась им, согрелась в его преданности. Вместе они обхватили остатки огня, прокрались с ним по земле между ступней таленов и обрушили его на плоть и доспех яриков. Вален ощутила вкус их пота, учуяла запах паленых кожи и волос, попробовала ритм бурлящей от жара крови… Она почувствовала ужас и страх, вселившийся в сознания и крики врагов, оружие которых обратилась против их самих, она возликовала торжеством таленов. Ее дом находился в опасности – она не думала об убийстве, она думала, как спасти этот дом. Она не ощущала даже собственных сил, которые лились из нее нескончаемым, неизвестно откуда подпитываемым потоком.
Едва огонь стал спадать с деревьев и перемещаться на яриков, пыл и страсть предвкушения его окончательной победы над таленами умерили в Фиолетовом лидере свои размеры, и злоба всколыхнулась в его воспаленном электричеством мозгу. С новой, подкрепленной неудачей яростью он стал разбрасываться своими снарядами, но огонь, едва касаясь коры деревьев, ниспадал к земле и возвращался к его бойцам. Это обстоятельство взбесило Фиолетового лидера, но он, с присущей ему расчетливостью, понимал, что причина этого сбоя в его плане была живым человеком. У нее была плоть и кровь. А это значит, что ее можно убить.
Он стал разыскивать ее, появившуюся в этом мире неожиданно. Она выворотила все историческое течение событий мира Инскримен, в которых он затратил столько себя, что уже позабыл причину этого, и конечная цель, образовавшееся в результате, стала ярче изначального идеала. Он ненавидел ее за то, что она вошла в жизнь таленов, что она стала противовесом ему, что она все-таки оказалась здесь. Он не был уверен о ее появлении, но подозрения витали в его гениальной голове уже давно, так давно, как он возник в этом месте. И теперь единственное, чего он страстно желал, это уничтожить ее, но пред тем помучить, причинить ей максимум боли и страдания.
Завертевшись на месте и размахивая палицами в разные стороны, ярицкий лидер в свете мелькающей вокруг него крови внимательно изучил личности сражающихся в поисках ее. Вороной конь с сидящей на его спине девушкой оказался на поле битвы один. Но они были в тылу. Поэтому он приказал одному из отрядов переместиться на окраину сражения и потеснить всадницу ближе к нему, в центр. А сам остался ждать и дробить тела вертящихся поблизости неприятелей в экстазе скорой встречи с человеком, ставшем источником стольких его разочарований.
Леканы и ревены, избавившись от огня, стали сильнее и увереннее. Голос Падифа в потоке из сознания тоже окреп – он подкреплял их мужество.
Энди, ничего не подозревая, утекала прямо в ловушку Фиолетового лидера. Она не защищалась, полностью положившись на Кристо. Конь убегал от врагов, но несколько яриков все же смогли оставить на теле девушки порезы. Она не обращала внимания на раны: сознание ее было отдано Квирнару – она давала таленам шанс защищаться и выживать.
В определенный момент она настолько приблизилась к ярицкому вождю, что он мог бы бросить в нее электрическим шаром. Но его съедало вожделение – он хотел видеть ее близко, ощутить запах ее крови и пота, услышать крик ее боли. И он, поддавшись нетерпению, стал продвигаться к ней, расчищая дорогу вытянутым клинком.
Ярики и талены вокруг бросали на него удивленные взгляды, потому как он никогда ранее не смещался с одной позиции во время сражения. Это изумление было только преимуществом для лидера, потому что в мгновения замешательства своих врагов он успевал дробить их кости. Но их смерть уже не забирала его внимания, ведь он уже почти чувствовал дуновения ее запаха, казалось, слышал, как стучит ее сердце и бурлит свободою разум.
Он прорвался к ней близко. Ярики уже отступали, не в силах совладать с огнем, а враги, воодушевленные, перешли в контрнаступление. Талены были слабы и захватить их не было бы трудом, если бы не она, если бы не вален.
Движимый гневом, лидер выхватил палицу и с размаху метнул в нее снаряд. Но неожиданно палица дрогнула и, напоровшись на глухую воздушную стену, свалилась на землю. Конь валена, почуяв беду, заржал и поднялся на задние ноги, и фигура, одетая во все черное, возникла перед Фиолетовым лидером. Лезвие ятагана сверкнула в едком тумане, и золотая крона дерева на черенке откликнулась приглушенным блеском.
Пелена разочарования и гнева затмили Фиолетовому лидеру сознание. Он сжал кулаки и напрягся, отчего затрещал остатками электрических искр, а Падиф в это время мощным ударом Квирнара отбросил его на несколько десятков метров, прямо в глубокий овраг, где уже лежали несколько мертвых тел. Развернувшись быстрее ветра, Падиф схватил Кристо за шею и, ухватившись за лодыжку Энди, резким движением сбросил ее вниз. Девушка безвольной тушей свалилась на пропитанную кровью и пеплом землю. Падиф упал рядом с ней на колени, приложил к ее лбу ладонь и застонал: Энди слишком глубоко погрузилась в основание и едва осознавала, что происходит вокруг.
Падиф попытался расслабиться и собрать останки своих сил. Но шум битвы и возбуждение мешали ему войти в сознание девушки настолько глубоко и осторожно, чтобы вытащить ее. Он едва справлялся со своим сознанием – воспоминания беспорядочно мелькали в его мыслях: он видел серебристую гладь Зимы, когда она впервые предстала перед его глазами; он слышал спокойный напев Салиест Темпелы и ощущал теплое дыхание Спасения в тот день, когда он спасался от ярицкой погони и обнаружил источник мощных сил оснований; он различал грозные крики отца, которые перебивались размеренным и ровным голосом Тирис, держащей его за плечо…
Краем глаза Падиф заметил, что Фиолетовый лидер вылезает из ямы.
Ревен поднял голову Энди и насильно сковал ее разум, через него заговорив с Квирнаром. Он просил его вернуть вален в Инскримен – и на это тратил немало своих сил. Падиф чувствовал, как сильнее болят его раны…
Энди же, пребывая где-то в Квирнаре, ощутила чей-то голос, зовущий ее. Ей казалось, что вокруг только огонь и воздух – и она стала их частью. Но кто-то кричал ей о чем-то важном. Картины прошлого, опережая настоящее, замешались в ней и вырвали ее из забытья, и через один вздох она вновь очутилась в Инскримен.
Гарь, дым и острая боль в черепе, – вот первое, что она ощутила. На уровне инстинктов она подняла руки и закрыла лицо. В ушах ее оглушительно звенело.
Фиолетовый лидер пылал от ярости. Пепел и зола попали в важные части его костюма, забились ему в рот и нос, вывели из строя некоторое оборудование. Он упал в яму, наполненную еще теплыми трупами, и для того, чтобы выкарабкаться, ему нужно было пройтись по нескольким из них. От этого действа он получил скорее удовольствие, чем досаду, потому как прыгал он по трупам врагов, прекрасных таленов, которые теперь глядели в заволоченное небо пустыми серыми глазами.
Когда лидер выполз из ямы, командир таленской армии отшатнулся от валена и упал на спину. В этот миг огонь, пожиравший яриков, неожиданно утих и слег на землю. Лидер облизнул губы и улыбнулся, не потому, что пламя отступило – для его армии сражение было уже проиграно и остатки яриков спешно бежали, но потому, что оба – и ревен и вален лежали. Он направился к своим врагам.
…Дыхания почти не осталось в его легких. Мысли еще никогда не казались так тяжелы: мозг разрывался от информации, накопленной за всю жизнь, которая вдруг разом всплыла в мыслях. Его трясло, но мышцы одеревенели. Его Хранилище пустовало, а тело едва сохраняло энергию для того, чтобы не дать сознанию отделиться от себя и упасть в бесформенную сферу. Он прилагал все усилия, чтобы сдержать свой разум – но это было так сложно, так мучительно… Он не может просто лежать, тем более что Фиолетовый лидер приближается.
Каждая клеточка его тела натянулась, отозвавшись страшной болью, когда он поднялся на ноги и поднял свой ятаган – серо-белые пятна заплясали перед его глазами, среди которых он с трудом мог различить неприятеля.
…Сначала она вообще ничего не могла видеть, кроме серого сумрака, но постепенно краски приобрели свою насыщенность, но от того не стали более яркими: дым стелился вокруг черным смогом. Шум битвы переместился вперед, к северу, и от этого девушке стало легче: значит, талены гонят врагов прочь. Все тело ее обмякло, мысли текли вяло и нехотя. Она, с трудом координируя движения, приподнялась на локте и осмотрелась: Падиф сражается с Фиолетовым лидером.
Почти невидимые в тумане и дыму, они были похожи на две расплывчатые тени. Они, разделенные лишь лязгом скрещивающихся клинков, походили на противоположные отражения друг друга: Падиф плыл в пространстве, замедляя каждое свое движение и искрясь в темноте призрачным серебристым свечением, а ярицкий вождь предпринимал напряженные, несколько нескоординированные выпады, и чудилось, что мрак воздуха питает его и наполняет застенки его души.
Вален попыталась передать наставнику часть своей энергии. Но к ужасу и сожалению своему обнаружила, что пресловутые силы Салиест Темпелы не откликались на ее зов. Она не могла даже мысленно связаться с Падифом – он полностью пребывал в Страте, а этого он никогда еще себе не позволял – он всегда оставлял зазор, туннель в Инскримен. Ненормальное беспокойство затрясло ее мысли. Она встала и побежала к сражающимся.
…Фиолетовый лидер вертел зазубренным лезвием клинка, стараясь поразить наиболее уязвимое место в теле противника. Тален защищался слабо, но каждый взмах его руки был спланированным и метким, что уравновешивало клокочущую ярость ярицкого вождя. Но через полминуты тактика лидера изменилась: вместо корявых ударов невпопад, он замедлил свои движения. Это вызвало ответную, реакцию: ревен, пребывая вне Инскримен, замедлился еще больше. Его изогнутый ятаган засиял плавными очертаниями синих линий, в каждом его взмахе были страдания.
Изнывая от предвкушения и осознания того, что молодой полководец поддался его уловке, Фиолетовый лидер поиграл с ним еще немного. И, оскалившись, он стремительно обошел заграждения противника и молниеносным выпадом вонзил свое лезвие в грудь врага. Мужчина дрогнул, занесенная рука его остановилась; взгляд замер, а веки затрепыхались в нервных конвульсиях, – лидер задержал свое оружие в его теле, и не спеша, оттачивая каждую зазубрину лезвия о ребра, высвободил клинок от плоти. Ревен обмяк и, запрокинув голову назад, бесформенно упал на спину. Ярицкий лидер радостно улыбнулся, и резко развернулся к валену. Понимание муки, которую он уже доставил и ей, заполонило восторгом его ум. Он крепче сжал оружие.
Весь мир расплылся перед ее глазами: воздух сгустился и задрожал, словно ватный, а краски мира высохли. Ей показалось, что она услышала долгую, словно эхо, скорбь о чудовищной боли одного человека. Эта боль раскрошила сердца всех таленов, притупила их действия, заставила поворотить мысли только к Падифу.
Реальность показалась ей абсурдом, чем-то, недостойным внимания: она вот-вот проснется у себя в постели внутри пещеры на Предзакатной ступени, и бодрый голос друга сообщит ей, что уже совсем день… Но она не просыпалась, и мгла, сжимаясь, очерчивала лишь фигуру приближающегося к ней Фиолетового лидера, обнаженное лицо которого пылало кровожадным восторгом. Едва глаза Энди коснулись его, как разум ее обожгло.
Она не могла верить в это. Она не могла простить сам факт допущения этого. Как Инскримен мог поступить так. Как мог он мог вернуться к ней из прошлого?
Черты его стали грубее, выросла жесткая борода, брови и волосы потеряли черный цвет, потускнев, но пронзительные синие глаза, похожие на океан, остались прежними – только теперь они казались звериными, а не человеческими. Последний раз она видела это лицо в свете холодной луны и возрастающего чувства предательства. И она будто заново ощутила собственное сбивчивое дыхание, колыхающееся в такт возбужденному сердцу, когда она схватила Константина за руку и дернула его смотреть зеленый осколок догорающих мечтаний умирающего общества. В тот день он уничтожил ее, и сегодня он уничтожил ее вновь. Рассудок ее помутился.
Прошло всего несколько секунд, но для Энди они стали вечностью. Никогда, никогда она уже не выберется из этого мгновения. Это было безвозмездное, поглощающее одиночество.
Она подняла Искар Хэтрум, но Котя выхватил клинок из ее рук своими ладонями в жестких перчатках. Темнота сгустилась над ней. И она уже не могла сопротивляться – ей казалось, что сам дьявол явился за ней.
Но вдруг яркий, ослепительный свет застелил все вокруг, пробив своими лучами самую твердую завесу мрака, и прозрачная человеческая фигура встала наперерез ей и Фиолетовому лидеру. Тело спасителя будто сплеталось из множества маленьких организмов, существующих в нем. Оттого он и светился так чисто и сильно – от бесчисленного, но гармоничного количества сохраняемых им жизней. Он взмахнул сверкающим мечом, и фиолетовый свет рассыпался в пространстве.
Когда она открыла глаза, то увидела склоненного над собой Лерана: он держал ее за плечо и тихонько сжимал, передавая ей запасы своего Хранилища. Выражение его лица было как всегда спокойным, но черные, постоянно подвижные глаза смотрели с глубокой скорбью.
Едва заглянув в это скопище черноты, девушка вспомнила, что произошло. Пахло гарью и трупами, дым щипал глаза, и слезы, перемахивая через веки, скатывались по высушенным щекам. И она не замечала их. Внутри нее было так больно, как никогда не болело до сих пор.
Неловкими и резкими движениями она поднялась, отстранилась от Лерана и, размахивая перед собой руками, словно слепая, побрела к так и лежащему Падифу. Остановившись перед ним, она постояла немного, раскачиваясь, а затем тяжело упала на колени, одной рукой обвила голову друга, а второй прижала зияющую, словно гладь Мертвого озера, кровью рану на его груди. Заглянув в бледное, матово-серое лицо юноши она увидела огромные черные глаза, распахнутые прямо в нависшее над ними сизо-дымчатое небо…
Он упал в перину пропитанной золой земли. И будто не стало ничего лучше, чем погрузиться в эту землю, которая стала вдруг такой мягкой и нежной. Журчание теплой крови, что выливалась наружу из его тела, напомнило ему о течении других жизней, что окружали его так долго и, одновременно, так коротко. Он все брел к ним, шел среди них. Его мысли тогда пылали, а сейчас они вдруг стали такими ленивыми и спокойными, будто уподобились шелковистому ветру, который щекочет траву… Он увидел, как золотом покрывает солнце матово-зеленые кроны деревьев, и тяжелое, будто старчески вздыхающее небо едва сдерживает своды, чтобы не обрушиться на потомков возлюбленной земли. Сквозь грязную копоть и багровый пепел он разглядел перламутровый проблеск некоторых звезд, которые мягким, приглушенным прикосновением поцеловали его нежно и ярко вспыхнули, зазывая. Их игра, передразнивая его печаль, отразилась в его огромных глазах. Звезды никогда не упадут с небес, освещая землю. И он не должен упасть. Он никогда не перестанет светить ей. Ей, которая бережно обхватила его голову ставшими такими сильными руками, заглянула в него взглядом, полным и слезами и любовью. Как же тяжко глядеть в эти глаза, еще тяжелее, чем ощущать нарастающую боль и омерзительный холод внутри, постепенно сковывающий течение его жизни…
Падиф взмахнул ресницами и направил внутренний взор в глубину сознания нависшей над ним подруги. Она вздрогнула, не ожидая столь настойчивой и мощной просьбы, но охотно, даже несколько судорожно от переполнявшего ее желания оставить его рядом как можно дольше, приняла ее, и мысли его оказались внутри стройного, гибкого разума, столь разительно отличавшегося от того, с которым он встретил ее когда-то в этом же самом лесу. Он так тесно привязал себя к ней, а ее ум стал так ловко следовать собственной поступью по закоулкам его убеждений, что теперь ни ему, ни ей уже не представлялось существования отдельно друг от друга. Думая об этом, Падиф ощутил легкость и счастье, которое передалось и девушке, но она, съедаемая горем, не заметила изменений.
– Квален… – зашептал переливчатыми и тонкими, словно плески смущенного весеннего ручейка, мыслями Падиф, а Энди, едва сдерживая разрывавший ее глотку крик, распорола свое сознание навстречу затухающим идеям друга.
– Я не могу отпустить тебя… – задрожала она, придавливая рану Падифа сильнее своей ладонью.
– И незачем… Я останусь. И ты останешься… – был ответ.
Девушка заметила, как проступили синие вены на щеках наставника, ощутила, как отсырели его волосы и похолодела кожа черепа.
– Я не хочу просто раствориться в этом мире… Я должен быть с тобой… – вошел в ее мысли Падиф, и спокойствие, несоразмеримое с тем, что когда-либо было в его мыслях, поглотило его сознание. Энди же покорно распахнула свой разум для него.
– Останься… – только и успела прошептать она, как пространство человеческой души соприкоснулось с ее мыслью.
Сила, знаменующая собой целую человеческую жизнь, вырвалась из сознания Падифа, преломила границы между Инскримен и Стратой. Время дрогнуло, и завеса, скрывающая от людей просторы хранящейся вокруг них информации, приоткрылась. Все знание, что было накоплено Падифом, вошло в Энди. Все его эмоции. Его жизнь. И его смерть.
Энди рухнула на бок рядом с ним. Она услышала тихие шептания внутри себя – две души радостно переговаривались в ней. Падиф в последний раз просил ее жить; ее ладонь, по-прежнему лежащая на ране друга, ощутила тяжелый, долгий толчок его сердца, и затем тело Падифа умерло. Его голос погас.
«…Серо-серебристый восторг звенит в стебельках раскинувшихся вдоль равнины растений. Жучки ворошат пыль земли тоненькими лапками, цепляясь за прошлогоднюю труху. Синее небо чихает рваными облачками и целуется на горизонте с громадой черной скалы. Его душе так свободно, и он бежит, раскинув руками. Солнце падает в отражения свои в белоснежных снегах, дрожащих в дымке зноя. Расстояния складываются в отсчет мыслей, а слова теряют значения и сознание несется вперед него, притягиваемое к венцу Смерти, дающей жизнь: преграды рушатся перед ним, и основания, словно вернейшие из друзей, всецело сливаются своею мыслью с его разумом…»
Вот она здесь, а друга ее нет подле. Он, зарывшись в пласты ее сознания, наблюдает оттуда, и негде спрятаться от его проницательного взора. Кажется, он просвечивает сквозь ее тело, и сияние души его просачивается через ее кожу, струиться в запыленных и запутавшихся волосах. Он не живет более отдельно, но впитывает кислород ее легких, касается мира ее руками и чувствует вместе с ней. Он не может управлять ею – они расширяют бесконечность своих мыслей.
Она здесь. И еще кто-то стоит рядом – так ощутимо его присутствие, что нет сил противиться и сдерживать свое внимание к нему. Резко очерченное лицо Лерана предстает перед ней. Недвижимый, он стоит, слегка сгорбившись, и в чернеющих очах его плывет тихая тоска. Вокруг собираются талены. В их лицах – выражения отчаяния и неверия. Некоторые из них от бессилия и горя падают на колени и скрывают лица в ладонях.
Энди почти не видела их – только Леран четко представал перед ней. И она, цепляясь за него сознанием, пыталась вернуться к реальности. Она ворошила мягкую от пепла землю руками, словно в поисках чего-то. И когда она касалась Падифа, то успокаивалась. Но стоило ей потерять его, как тревога нарастала в ее сердце снова. В конце концов, она обняла его грудь.
Огромные темные глаза потухли, оставив лишь матовый блеск плоти, и течения жизни больше не отражались в них. Жизнь Падифа отняли.
Не поднимая головы, она ощутила приближение знакомой тален: Тирис, виляя между ревенами, мчалась к ним, и ее мозг раскалывался бесконечным страданием. Неуправляемая, но не безумная мысль оттолкнула Энди от тела Падифа. Вален поднялась на ноги и сделала несколько шагов назад. Волосы Тирис разметались в стороны, глаза ничего не видели, кроме черной дыры в груди лежащего тела, и казалось, что ее разорвет на части от горя. Она замерла на мгновение, а затем с криком бросилась к Падифу. Упав на колени, она дрожащими руками разгладила воздух над трупом, глаза ее заметались.
Талены стояли в безмолвии.
Но тут слой толпы раздвинулся и кажущаяся более массивной, чем есть, фигура выступила вперед. Сверкая седыми волосами, как белым пламенем, Танхет остановился перед Падифом. Взгляд его стеклянных глаз уставился на него и, казалось, все талены услышали толчок его сердца – настолько громким был этот звук. Земля содрогнулась под ним и взвилась комьями золы: у таленов подкосились ноги, а правитель их тяжелой рукой отпихнул Тирис и встал над бездыханным телом.
Воздух задрожал вокруг Танхета. Несколько секунд он стоял недвижимо, и пространство рядом с ним темнело и уплотнялось. И вдруг он поднял голову и пристально посмотрел в Энди.
– Это ты… – прошипел он остро и резко во всех слоях Инскримен и Страты и мощь, что копилась в нем, вырывалась на свободу и ударила ее.
Миг. Один миг, который перемешал все. Она не хотела защищаться от страдания Танхета, удивленная его отцовской любовью. Но она почувствовала, как клокотавшая ярость на отца, клокотавшая годами в душе Падифа, сама собой взметнулась в ней. Растерявшись под напором противоречивых эмоций, она выставила защиту и перевела энергию Тахета в вглубь земли, в недра Ламара.
Танхет оскалился и крепко сжал кулаки. Прорычав что-то на Нарве, он исторгнул плотный сгусток воздуха, который Энди не стала отражать. Но Квирнар вдруг изменил просьбе ревенского правителя и на полпути к девушке рассеялся в пространстве теплыми дуновениями, пошевелив волосы на головах у таленов.
– Падиф не заслуживает смерти, обагренной кровью его друга! – раздался вокруг громкий голос. Взоры всех, включая и Танхета с Энди, устремились на Лерана, который стоял позади валена.
Вид Танхета в ответ на замечание союзника стал еще страшнее. Талены невольно отпрянули от него в своих мыслях; даже Энди отшатнулась, но не из-за страха, а от отвращения, перемешанного с жалостью. И только Леран остался неподвижен. Он внимательно и долго посмотрел в глаза Танхета. Свирепый взгляд ревена задрожал, он всплеснул руками и запрокинул голову к захламленному дымом небу.
– Где же теперь спасение, когда из-за тебя он погиб! – взревел правитель ревенов. Это разорвало нитку, что сдерживала истерику внутри Энди. Она упала на колени и затряслась в конвульсиях и рыданиях.
А ревенский вождь вдруг понял, что до девушки ему совсем нет дела. Никогда прежде Танхет не задумывался над своей жестокостью к отверженному сыну. Чем старше становился Падиф, тем больше он раздражал Танхета. И он разучился слушать его. Может быть, именно поэтому он перестал слышать ревенов? Ведь именно облачившийся в черное ребенок стал незаменимым для них. И теперь заря новой эпохи умерла. Как же он смог допустить подобный исход?
Танхет упал на тело наследника. Талены замерли в оцепенелом ужасе. Каждый, созерцая беспомощность своего правителя, с неожиданно вспыхнувшим доверием обратился мыслью к Энди. Она показалась им ближе и роднее, но они не поняли, почему.
Леран, подошел к ней, поддел под нее руки и, подняв, понес прочь. Талены расступились перед ним, обнажая затуманенный чернотой ночи путь. Раскачиваясь на руках леканского лидера, Энди ощутила агонию, пожирающую ее мозг. Вместе с тем кожа ее нагрелась, а сердце участило ритм биения. Ее затрясло в лихорадке, и она окунулась в вязкую дрему.
Это более был не сон. Она находилась во всем времени. Она могла считать дни – почти трое суток она не могла осознать себя в Инскримен. Рядом был Леран, помогая ее заплутавшему сознанию. Он парил вокруг ее сдвоенного разума, не проникая внутрь, но лишь удерживая. В ее голове Падиф умирал вновь и вновь: мир в сознании девушки не мог смириться с его решением остаться.
Она очнулась внутри древесного ствола. Был вечер. Она дернулась и быстро поднялась на ноги. Солома в одеяле громким хрустом встревожила ее мозг – стиснув челюсти, она зажмурилась, справляясь с громкостью этого звука, а потом открыла глаза и устремила взоры на огонь в факеле. Но дергающиеся сполохи пламени показались ей слишком яркими, и у нее заслезились глаза. Она отвернулась и уставилась в темную стену. Перемещения воздуха при движении ее головы ударили ее, словно кулаком, а едва заметный треск ее собственных шейных позвонков тихой трелью заполнил мозг. Издав короткий стон, она замерла, чтобы заглушить навалившиеся на нее чувства, которые нечеловечески обострились. Тоскливая мысль о том, что она, возможно, уже и не человек, пронеслась сквозь разум девушки точно в тот момент, когда люк наверху отворился, и мощная энергетическая волна ознаменовала приход Лерана. Мощь его разума обдала ее, как холодным душем, а от грохота люка у нее заболела голова. Она обхватила череп руками.
Бух! – это Леран спрыгнул на пол; шик-шик – это он подошел к ней; пуффф – это он занес над ней руку, и – облегчение – это он коснулся ее волос, забрав боль и вдохнув спокойствие: в тишине и вакууме она подняла голову и с благодарностью взглянула на лекана.
Тихая тонкая улыбка застыла на его лице. Он словно парил над деревянным полом, невесомый, но являющийся неотъемлемой частью Инскримен.
– Так будет не всегда. Тебе нужно учиться справляться с этим, – проговорил лекан.
Он говорил в Страте. Это больше не был голос повсюду, но раздавался исключительно внутри сознания Энди, заполняя лишь часть его. Несколько удивленная этим, она не сразу поняла смысл переданного сообщения.
– Теперь в тебе достаточные силы, чтобы воспринимать широту моего разума, – пробуравил Леран ее мозг, – Теперь в тебе больше, чем одна жизнь. Это усиливает твое восприятие. Будет больно и неприятно, но только если ты не найдешь в себе сил отрешиться от себя и отдаться миру, каждое мгновение. Тебя больше не будет, но ты будешь везде. Готова ли ты к этому?
Его образ, который стал теперь еще ближе к ней, еще доступнее и понятней для ее мыслей, заполонял собой все ее мышление.
– Ты будешь чувствовать волнения оснований сильнее, нежели собственную жизнь. Тебе станет доступно большее знание, но ты не сможешь раскрыть его людям. Ты станешь руками этого мира, но не другом: Инскримен – это лишь название того огромного и необузданного, что составляет жизнь и сотрудничает со смертью.
– Ты ощущаешь, как и я?
– Конечно.
С полным осознанием того, что согласием она сделается чем-то, превышающим обычную себя, она вручила себя Лерану.
И внезапно вокруг нее появилась темнота.
Она попала во мрак, оказавшись среди пустого черного пространства, в котором, однако, полностью ощущала свое тело, но исчезли все внешние воздействия. Рядом появился Леран, но не в физической оболочке, а в виде призрачного серебристого свечения.
– Что это? – спросила она, и ее мысли выпорхнули в статичное пространство короткими колебаниями темноты. Она помахала ладонью перед собой, но абсолютно ничего не произошло: потревожить кромешную мглу могли только мысли и мерцающая фигура Лерана.
– Твое сознание вне воздействия Инскримен или Страты, – ответил Леран, и чернота запульсировала под нажимом его света.
– Но здесь… Совершенно пусто… – несколько боязливо подумала она, и ее страх передался мелким дрожанием плотной массы темноты.
– Именно. В совершенном одиночестве разум бессилен и бесполезен – нет источников, питающих его развитие и на которые направлена его деятельность.
– Человек – ничтожество в единении с собой?
– Это неверное значение. Человеческое сознание будет просто не нужно, если не будет мира.
– А будет ли мир без человека?
– Зачем миру мир, если никто не измеряет его и не придает значимости?
– Первопроходец… Он стал первоисточником жизни в Инскримен…
– Да, именно потому, что без человека Инскримен бы не было.
– Но откуда взялся Он сам?
– А откуда взялась ты? Откуда здесь тот, кого ты любила, но кого логически не могло быть здесь?
– Как же… Как мы оказались здесь? И Он оказался здесь так же? Ведь все сгорело… Погибло… – беспокойными толчками в пространство выпрыснула она, и мрак заколыхался под ударами ее сознания.
– Как и зачем оказалась здесь ты – это вопрос прошлого времени, Фиолетовый – это и миру неведомо, а Первопроходец… Он просто выжил.
– Но все… Все умерли… Откуда ты знаешь?
– Потому что дух Его жив. Он виден для тех, кто смотрит глубже памяти…
– Ты видишь?
– Всегда.
И с этим заявлением тьма вокруг Энди вдруг рассеялась, и краски, звуки, осязательные ощущения набросились на нее со зверской силой, усиливая тона и увеличивая размеры предметов в комнате внутри древесного ствола. От резкой перемены она с коротким стоном повалилась плашмя на пол, обхватила руками голову и поджала под себя коленки. Стук падения громким ударом смял ее мозг, а быстрые перемещения воздуха относительно ее тела прорезали кожу колючими плетьми. Сомкнув плотно челюсти, она напряглась каждым мускулом, изгоняя болезненные ощущения из своего сознания. Громкое шарканье ног подсказало ей, что Леран подошел к ней ближе.
– Ты не поможешь себе, защищаясь, – проговорил он в ее мыслях, – Принимай мир внутрь себя, становись свидетелем множественности его проявлений, миллионов жизней, и еще более – движений внутри него. Твои стоны бесполезны – они не выгонят Падифа из твоего разума.
Упоминание о любимом друге лучше всего подействовало на девушку, и Леран знал это заранее. Она расслабилась, отпустила руки ото лба и на несколько минут неподвижной плотью пролежала на полу.
– Что мне делать? – робким шелестом коснулась она его мыслей.
– Не сопротивляйся, но привыкай. Ты не избавишься от этого, – ответствовал он, протягивая девушке руку в помощь.
– Мой мозг разорвется… – возразила она, хватаясь за вытянутую ладонь Лекана и превозмогая очередную порцию острых ощущений.
– Нет, слишком поверхностное восприятие, чтобы принести такой ущерб, – серьезно отметил лекан, а Энди вяло, сосредоточиваясь на приеме перетекающих в нее ощущений, удивилась. При этом странным показалось ей и то, что при физическом контакте с Лераном она не почувствовала каких-то особенностей его разума: словно он находился в бесперебойном движении, настолько стремительном и частом, что невозможно было ухватиться за него и рассмотреть тщательнее.
– Еще больше? – щурясь против надвигающихся слез и кривя гримасы, переспросила девушка.
– Первопроходец справлялся с целым миром, большим в несколько раз… – несколько отрешенно и не сразу среагировал Леран и отпустил ее руку, давая ей попытку самостоятельно устоять на ногах. Она качнулась, но усилием воли заставила себя отвлечься от болезненных ощущений.
– Как же он справился с этим?
Леран наклонил голову, но не ответил. Ведь она уже задала ему этот вопрос раньше.
Она закрыла глаза, но не для того, чтобы оградиться от мира, но чтобы глубже понять движение его жизни. Инскримен дышал тихо, но с силой.
– Не позволяй миру задержаться в тебе. Если ты это сделаешь, он раздавит тебя. Ты будешь постоянно меняться. Вместе с ним, – нашептывал в ее мысли Леран.
– А изнутри?
– Теперь внутри тебя нет – теперь все твое – это и мое, и их, это сознание мира.
– Что же у меня есть?
Этот вопрос вызвал лишь сочувственное молчание. Леран был бессилен в ответе.
– Я помог тебе, насколько позволил себе сам, но пробудил тебя не только по этой причине, – заструился в ее разум Леран, – Сегодня вечером похороны Падифа.
– Когда нужно идти? – только и спросила она.
– Сейчас, – ответил Леран, – Не противься, – добавил он, – Учись жить с Инскримен сообща. Ведь мир все равно окажется сильнее тебя.
Она последовала за Лераном к люку в потолке, почти физически чувствуя, как сознание ее размывает цунами несвязанных потоков информации. Хватаясь за собственный разум, удерживая его при себе, она одновременно пыталась не отвлекаться от событий: ухватившись за веревку, она подтянулась до отверстия. Она оказалась на толстом суку, балансируя. Перемещения давались ей легко, словно она была частью дерева. Но в компенсацию этой легкости, каждое движение ковыряло ее мозг новыми и новыми чужими мыслями, эмоциями. Ее собственные мысли вымывались наружу, а потом снова возвращались к ней с потоками новой информации от Инскримен.
Они спустились на землю. Леран скользил в траве, как ветер, и воздух, раскалываясь от соприкосновения с ним, звенел. Она видела это ярче, чем раньше.
Солнце поднималось выше, но белые тучи стали заволакивать его сияние. Листья деревьев терлись об потухающий свет, жадно и с грустью впитывая тепло. Энди смотрела на них, вдыхала их запах, слышала их шептанья…
Талены собрались у реки. В их лицах она видела бессилие и смирение с концом всего. Энди опускала голову все ниже, стыдясь себя, хотя люди вокруг не винили ее – она слышала их мысли явно, хоть и не хотела этого.
– Лишь личностный выбор определяет ход жизни, и никто другой не может быть виноват в этом решении, – вдруг мягко вошел в ее мысли Леран, отвечая на ее страдания.
– Странно, что он всю жизнь шел ко мне, он сделал меня частью этого мира… Но если бы меня не было здесь, он бы не погиб сейчас.
Леран ничего не ответил. Только задумчиво и печально посмотрели его глаза вперед.
На постаменте лежало тело Падифа.
Окруженный со всех сторон, он казался чужим. Он был спокоен, но на груди, в его одеждах зияла рваная кровавая дыра – он был в том же облачении, в котором его коснулся меч врага. Его накрыли прозрачной белой тканью, оружия не было рядом с ним.
Глядя на своего уставшего друга, глаза которого, согласно обычаям таленов, были открыты, Энди осознала, что не испытывает к этой массе мышц и костей эмоций. Она видела факт его физической смерти еще три дня назад и не могла смириться с отчаянием и бесполезной тоской, которые возрастали в таленских сердцах в эти тягостные минуты. Хотя она понимала их: в отличие от нее, они не чувствовали присутствия Падифа внутри себя. Для них его просто не стало.
Она увидела Тирис. Взгляд ее был бездвижен.
Слеза скатилась по щеке и, упав, впиталась в высохшую, изнывающую по отдыху землю, которая утомилась, словно старуха, бывшая страстной и бойкой, много повидавшая и еще больше выстрадавшая. Слеза напоила собой малые клочки земной пыли и растворилась, став уже частью Ламара, а не Энди… Она почувствовала все это, образ сменил другой под опушенными веками, ибо теперь она никогда больше не будет созерцать мглы при закрытых глазах. Она увидела это и вдруг подумала, что ранее не вызывало у нее вопроса: к какому же основанию принадлежит человек? Животные хранили в себе зачатки всех четырех сил мира, но в людях мощное и чрезвычайно сложное сознание затмевало собой присутствие оснований, и обнаруживало их только через деятельность разума. Но и отдельно от человека основания не существовали.
Из толпы вышел Танхет: дряхлым и безобразным казался он. Повиснув над телом Падифа и впившись взглядом в его бесцветное лицо, Танхет словно бы набросил на себя еще несколько лет.
– Илень… Илень стерет тебя… – тихо зашептал он на Нарве, но все талены слышали его, и даже шум реки не мог притупить их обостренного горем слуха. Танхет поднял ладонь и погладил воздух над телом сына, не отрывая взора от его безмолвных глаз.
Что-то ужасное и страшное таилось в жестах Танхета, что-то хмурое и темное носилось над головами таленов, будто бы они вслух напевали погребальную песню не только для Падифа, но и для себя. Небо, вторя общему настроению, сгущало тучи и ниже опускало их к земле. Энди, вглядевшись в грозные облака, насторожилась.
– Затем Квирнар развеет тебя, – снова зашептал Танхет, все разводя ладонью над телом, – И Селемер омоет затем, чтобы вконец ты стал Ламаром… Единство твое с миром произрастет новой жизнью, потому что все связано… Потому что все они связаны… – забормотал старик, наклоняясь ниже к трупу.
Танхет, словно не замечая таленов, начал лепетать какие-то обращения к сыну. Он отдался собственным мыслям: лишь он и мертвая груда плоти перед ним были для него реальны… Энди стало жутко, когда она ощутила трепетный страх, забравшийся в умы ревенов и леканов. И в противовес этому страху, в ней забурлил гнев.
Оно всегда жил в ней – это злое и неправильное чувство, сдерживаемое, пока Падиф был рядом – омерзение к человеку, бывшему отцом ее другу. Сейчас Танхет вдруг стал жалким, но не вызывал жалости: он пришел исключительно к той грани, которую сам выточил для себя. И единственное, что хотелось сейчас сделать девушке, это выскочить напротив него и прокричать таленам, что они не так плохи и обречены, как нагнетал этот выживший из рассудка старик.
Но вместо нее из толпы вышел и положил ладонь отцу на плечо Эрик. Танхет повернулся к нему, и несколько секунд они неотрывно притягивались взглядами. Когда Эрик опустил руку, Танхет перестал шептаться, а взгляд его стал более разумным. В занесенной руке его появился огонь и разгорелся ярким шаром.
Выпрямившись, Танхет бросил на Падифа долгий взор: то же сделали и остальные, – и ревенский вождь возложил горящую руку на лоб трупу.
Следуя за призывами Танхета, которые разносились в Страте, Илень скоро объяла тело. Танхет все не отпускал головы Падифа, поэтому Эрику пришлось насильно отстранить отца от костра и увести его в сторону. Таленские умы застыли в торжественном почтении, и на какие-то мгновения былое величие их мыслей снова воспылало в их сознаниях.
Но тут огонь, сжирающий тело Падифа, начал утихать: Танхет, взявший на себя ответственность поддерживать высокий уровень энергии, который требовался Илени, ослабел и оторвался от основания. Это было ужасно, и Энди вдруг выскочила из круга и отдала могущественные потоки протекающей в ней сквозняком энергии погребальному костру.
– Ты останешься с нами до победы и на все лета, что последуют за ней, Падиф! – выкрикнула она восторженно, и пламя, вторив ее чувствам, взвилось вверх.
И, будто сделав в небе дыру, огонь вызвал дождь, который хлынул неожиданно и сильно, но не потревожил мощи Илени, которая только росла усилиями валена. Костер, разгоревшись, поглощал льющуюся свысока воду жаром страсти и любви, которые Энди вложила в него. И талены, словно разбуженные ее призывом, начали выкрикивать имя Падифа, благодарности к Инскримен.
Она слышала, как глухо стукаются крупные капли дождя об ее лицо, она проглатывала холодный воздух, костер жаром опалял ее кожу. И только когда Илень стал облизывать голый камень, она вдруг остановилась: огонь, замерев, исчез под напором ливня.
Пепел. Пепел мокнул на камне, приковывая к своей участи взгляды таленов. В мыслях их по-прежнему сквозила тоска. Но тихое почтение и любовь уравновешивали грусть по Падифу.
Неожиданно она ощутила вдохновение: весь мир был источником ее жизни. Она хотела вернуть это чувство и знание таленам. Она уже не могла видеть их иначе… Как и не могла видеть их без себя… А завтра? Когда все будет налажено, когда талены вновь обретут себя, – тогда она не будет нужна им. Она могла легко представить их счастье, но ее доли в нем не было. Умрет ли она или просто исчезнет, когда случится ее ненадобность в Инскримен?
Энди призвала Квирнара: ветер коснулся высокого каменного постамента, скользнул к его поверхности и, приласкавшись к обмокшему праху своего друга, нежно поднял его. Пепел покружился в воздухе и унесся в волны разбушевавшейся реки.
Медленно, один за другим, талены стали уходить в Приют.
Дождь хлестал уже нещадно, так, что ей было даже больно от воды, но она все еще стояла у берега реки. Практически превращаясь в воду под навесом дождя, она слушала диалог, протекающий между ее душой и духом Падифа, который был в ней, и разговор тот был чудесен.
Она даже не заметила, как Тирис приблизилась к ней. Она потеряла своего возлюбленного, часть себя, но не ощущала его ухода. Ранее, когда умирали близкие ей люди, она слышала шелест душ, которые растворялись в Инскримен или исчезали в стоне, если смерть была неестественной. Но Падиф словно шептал где-то в Страте для нее и остальных таленов что-то, но она не могла разобрать. Единственная, кто мог объяснить ей это, была Энди.
Но Тирис не спешила тревожить валена. Она ощущала какое-то важное действие, свершавшееся в сознании Энди.
– Как же славно… – зашептала Энди одними губами, но Тирис отчего-то услышала ее так же отчетливо, как шум дождя в своих ушах, – … Как же славно звучит в нас Селемер… – только и произнесла она, но для Тирис этого было достаточно, чтобы самая осторожная и неуверенная, но от того не менее возможная, догадка стала правдой. Улыбка стрелой осветила ее глаза, и она, легко развернувшись, сказала Эрику:
– Пойдем же. Оставим их вдвоем.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.